Януш Корчак. Коллаж: Новая Польша
Януш Корчак. Коллаж: Новая Польша
24 августа 2022

«Теперь мне остается легкая задача — умереть». Дневник Януша Корчака

  • Facebook
  • Twitter
  • Telegram
  • VK

Януш Корчак (ок.1877–1942) — врач, педагог и писатель, создатель приюта для еврейских сирот. В варшавском гетто, почти до самого дня отправки в лагерь уничтожения 5 или 6 августа 1942 года, он вел дневник. Публикуем отрывки из записей, сделанных в последние недели жизни.

21 июля [19]42

Завтра мне исполняется не то шестьдесят три, не то шестьдесят четыре. Отец два года оформлял мою метрику. Из-за этого мне пришлось пережить несколько тяжелых моментов. Мама называла это недопустимой халатностью: уж будучи адвокатом, он никак не должен был оттягивать выписку метрики.

Зовусь я по деду, а имя деда — Герш (Гирш) [Гольдшмит]. Отец имел право назвать меня Генриком, так как сам получил имя Юзеф. И других детей дед назвал христианскими именами: Мария, Магдалена, Людвик, Якуб, Кароль. И все же отец колебался и тянул. Очевидно, отца Корчака огорчало отступление от еврейских национальных традиций.

Я должен уделить отцу особое место: в своей жизни я реализую то, к чему стремился он, к чему так мучительно столько лет стремился дед.

И мать. О ней как-нибудь потом. Во мне — и мать, и отец. Именно благодаря этому я многое знаю и понимаю.

А прадед был стекольщиком. Я рад этому: стекло приносит свет и тепло.

Тяжелое это дело — родиться и научиться жить. Теперь мне остается куда более легкая задача — умереть. После смерти может быть снова тяжко, но об этом я не думаю. Последний год, либо месяц, либо час.

Хотелось бы мне умереть, сознавая происходящее и не теряя самообладания. Еще не знаю, что я сказал бы детям в этот момент. А хотел бы сказать многое и так, чтобы они знали, что имеют полную свободу в выборе своего пути.

Десять часов. Выстрелы: один, два, несколько, два, один, несколько. Может быть, это именно мое окно плохо затемнено?

Но я не прерываюсь и продолжаю писать. Даже наоборот: острее (одиночный выстрел) становится мысль.

1 августа 1942

Когда картофельная ботва слишком буйно разрасталась, по ней проезжал тяжелый каток и дробил ее, чтобы у клубней в земле было время лучше созреть.

Читал ли Марк Аврелий притчи царя Соломона? Как успокаивающе действуют его мемуары.

Некоторых отдельных людей я порой ненавижу, а может быть, лишь стараюсь с ними бороться. Речь идет о таких, как Х. и Г.

Я даже не склонен винить немцев: они работают, вернее, планируют логично и эффективно и должны злиться, когда им мешают. И притом мешают по-глупому.

И я тоже им мешаю. Они еще снисходительны. Они только «хватают» и приказывают мне оставаться на месте — не толкаться на улицах, не путаться под ногами.

Они делают мне добро, ибо, слоняясь, я могу поймать случайную пулю. А так я чувствую себя в безопасности, защищенный стенами, и могу спокойно и сосредоточенно наблюдать и размышлять — строить цепочки умозаключений.

И я строю.

*

В местечке Мышинец остался старый слепой еврей. Он брел, опираясь на палку, среди телег, лошадей, казаков и пушек. Какая жестокость — бросить слепого старика!

— Они хотели его забрать, — говорит Настя. — А он уперся — не поеду: должен же кто-то присматривать за синагогой.

Я познакомился с Насткой, помогая ей отыскать ведерко, которое взял у нее солдат; должен был возвратить и не вернул.

Сам я — и слепой еврей, и Настка одновременно. Этот фрагмент — воспоминания о временах Первой мировой войны.

*

Мне так мягко и тепло в постели. Очень трудно будет встать. А сегодня суббота — по субботам с утра я взвешиваю детей, это делается еще до завтрака. Впервые, пожалуй, мне не интересно, каков будет результат недели. Должны прибавить в весе. Я не знаю, зачем вчера на ужин давали сырую морковь.

*

На месте старого Азрылевича у меня теперь молодой Юлек. У него водянка в боку. Уже по другой причине у него трудности с дыханием. Те же самые стоны, движения, жесты, обида на меня и самолюбивое желание артиста обратить на себя внимание; может быть, даже претензия ко мне, что я о нем не думаю.

Только сегодня, впервые за неделю, у Юлека была спокойная ночь. И у меня тоже.

*

И у меня тоже. С тех пор, как день стал приносить столько испытаний, тяжелых и печальных впечатлений, я совсем перестал видеть сны.

Закон равновесия. День терзает — ночь успокаивает. День благополучный — ночь мучительная.

О перине я бы написал отдельную монографию. Крестьянин и перина. Пролетарий и перина.

*

Уже давно я не обращался к космосу. Пробовал этой ночью — не получилось.

Я даже не знаю, что я сделал неправильно. Очищающее дыхание более или менее получилось. Но пальцы остались слабыми, через них не текла энергия.

...Верю ли я, что это что-то дает? Верю, но только не мне самому. Индия! Святая Индия!

*

Облик квартала меняется изо дня в день.

1. Тюрьма.

2. Районы со случаями чумы.

3. Дансинг.

4. Дом умалишенных.

5. Игорный дом. Монако. Ставка — жизнь.

*

Самое важное — что все это уже было.

Нищие, живущие между тюрьмой и больницей. Рабский труд: продажа не только мышечной энергии, но девичьей чести, гордости.

Попранные вера, семья, материнство.

Торговля всеми духовными ценностями. Биржа, где обозначено, почем сегодня совесть. Курс меняется — как сегодня цена на лук и на жизнь.

Дети живут в постоянном напряжении и страхе. «Придет еврей и тебя заберет». «Отдам тебя старику». «Посажу тебя в мешок».

Сиротство.

Старость. Ее унижение и общее падение нравов.

Когда-то считалось почетным заслужить, заработать старость. И то же самое с болезнью. Теперь в цене сила, здоровье, молодость. Теперь лишь у подлеца есть шансы дожить до седых волос.

Панна Эстерка [Виногрувняя].

Панна Эстерка не мечтает о веселой или легкой жизни. Она хочет лишь жить достойно, хочет прожить красивую жизнь. Ее последнее прощальное слово — постановка с детьми «Почты».

Если она не вернется к нам сюда и сейчас, мы обязательно встретимся с ней где-нибудь в другом месте. Я уверен, что все то время, пока ее нет с нами, она будет служить другим людям, — ведь и у нас она всегда дарила добро и умела быть полезной.

4 августа [1942]

Я полил цветы, бедные растения сиротского приюта, растения еврейского сиротского приюта. Спекшаяся земля вздохнула.

За моей работой присматривал часовой. Раздражает его или умиляет это мое мирное занятие в шесть часов утра?

Стоит и смотрит. Широко расставил ноги.

*

Все попытки вернуть Эстерку ни к чему не привели. Да я и не был уверен, окажу ли ей, в случае успеха, услугу или наврежу и обижу.

— Где она попалась? — спрашивает кто-то.

Может быть, это не она, а мы попались, оставшись здесь.

*

Я написал в комиссариат, чтобы Адзю исключили: недоразвит и злостно недисциплинирован. Мы не можем из-за какой-то его выходки подвергать опасности весь Дом. Коллективная ответственность.

*

Отправляем пока на Дзельную улицу тонну угля — к Розе Абрамович. Кто-то спрашивает, достаточно ли это место надежно для угля. В ответ можно лишь улыбнуться.

*

Пасмурное утро. Половина шестого. Как будто бы нормальное начало дня. Я говорю Ханне:

— Здравствуй!

Она отвечает удивленным взглядом. Я прошу:

— Ну, улыбнись.

Бывают болезненные, бледные, чахоточные улыбки.

*

Пили вы, господа офицеры, пили много и смачно, а ведь пили за кровь, танцуя, побренькивали орденами и тем самым отдавали честь позору, который, слепые, не видели, а вернее, прикидывались, что не видите.

*

Участие мое в японской войне. Поражение — разгром.

В европейской войне — поражение — разгром.

В мировой войне...

Я не знаю, как и кем чувствует себя солдат армии-победительницы.

*

Все периодические издания, в которых я сотрудничал, закрыты, временно распущены, обанкротились. В результате царских репрессий был закрыт журнал Głos, затем сменившие его Przegląd Społeczny и Społeczeństwo. Такая же судьба постигла социалистические журналы Wiedza, Światło и др. Журнал Promyk окончил свое короткое существование из-за финансовых трудностей.

Мой издатель [Морткович], разорившись, покончил с собой.

И все это не потому, что я еврей, а потому, что я родился на Востоке.

Грустным могло бы быть утешение, что и надменному Западу не лучше.

Могло бы быть, но его нет. Я никому не желаю зла. Не умею. Не знаю, как это делается.

*

Отче наш иже еси на небесех! Эту молитву изваяли голод и невзгоды. Хлеб наш насущный...

Хлеба.

Ведь то, что я переживаю, все это уже было. Было.

Продавали домашнюю утварь и одежду за литр керосина, килограмм крупы, стопку водки.

Когда один шустрый поляк доброжелательно расспрашивал меня в комендатуре полиции, как я выбрался из блокады, я спросил его, не мог бы он сделать «хоть что-нибудь» для Эстерки.

— Разумеется, нет.

Я поспешил сказать:

— Спасибо на добром слове. Эта благодарность — бескровное дитя нищеты и унижения.

*

Я поливаю цветы. Моя лысина в окне — такая замечательная мишень.

У него карабин. Почему он стоит и спокойно смотрит?

Нет приказа.

Может быть, до военной службы он был сельским учителем, а может быть, нотариусом, подметальщиком улиц в Лейпциге или официантом в Кельне?

Интересно, что бы он сделал, кивни я ему головой? Махни ему дружески рукой?

А может быть, он даже не представляет, что все так, как оно есть?

Он ведь мог приехать только вчера и издалека...

Перевод Юрия Зимана

На русском языке дневники Януша Корчака были опубликованы в издательстве «Став» (Иерусалим) в 1982 и затем (фрагменты) в «Новой Польше», №4/2006.

  • Facebook
  • Twitter
  • Telegram
  • VK

Читайте также